«Мы не можем не победить». Интервью с участником СВО добровольцем Игорем СТОЛБОВЫМ

Житель г. Звенигово Республики Марий Эл Игорь Столбов в июле 2022 года отправился добровольцем в зону СВО. Игорь Геннадьевич – офицер, закончил Ульяновское высшее военно-техническое училище, отслужил в пограничных войсках на китайской границе 20 лет.

Игорем Столбов в интервью Газета "Звениговская неделя" рассказал об опыте, полученном в зоне СВО, и о том, как Бог помогает на войне. 

 

– Игорь Геннадьевич, почему вы решили принять участие в СВО? 

 

– Я кадровый офицер, поэтому это мой долг. В тот момент обстановка была тяжелая. Я пришел в военкомат 22 июня 2022 года, спросил, требуются ли добровольцы. Они отказали, сказав, что мне больше 50 лет. Я им на всякий случай оставил свой номер телефон. Через месяц, 23 июля, мне позвонили из военкомата г. Йошкар-Олы и сказали, что 25 июля отправляют в командировку в добровольческий батальон. Принимать решение надо было в течение суток. 24 июля я написал заявление об уходе, 25-го прибыл в военкомат Йошкар-Олы. Нас предупредили, что мы сразу попадем на передовую: в тот момент была сильная нехватка военных. Из семи человек четверо приняли решение ехать в зону СВО. Нас отправили на обучение в 150 мотострелковую дивизию на Кадамовский полигон под Ростовом. Мы там пробыли 10 дней и в первых числах августа на 6 машинах выехали на Украину. С нами были добровольцы из Калининграда, Якутии, Тувы, Сибири, из нас сформировали роту, 100 человек, хотя раньше отправляли на фронт батальонами (300 человек, – Ред.). 

Нас отправили на доформирование 17 батальона БАРС (боевой армейский резерв специалистов, – Ред.). Мы попали под Лисичанск, который только недавно освободили, привезли на занятый нефтеперерабатывающий завод (Лисичанский НПЗ, – Ред.). Боевые позиции от НПЗ были в 10 километрах. 

 

– Расскажите о своих первых впечатлениях? 

 

– Как только мы прибыли туда, увидели, что народу было мало, от батальона осталось человек 60, с нами стало 160. Первые 3-4 дня мы рыли новые окопы, так как старые были уже пристрелены. Над головами постоянно летали квадрокоптеры, всё просматривалось, обстрелы были ежедневные. Мы должны были просто находиться на позициях, потому что, если мы уйдем, позицию займет противник. Службу несли 30-40 человек по двое суток, а потом их меняли. Меня поставили заместителем командира второй роты. 

 

Потери начались на второй день, как мы туда прибыли. Украинцы засняли наш приезд и на второй день обстреляли хаймерсами, несколько ракет попало в полевую кухню, 9 человек получили тяжелые ранения, сразу были 200-сотые. Тяжелое ранение в голову получил наш земляк из Марий Эл. Мы подписали контракт на 3 месяца. Из 100 человек до 3 месяцев дослужилось не более 15 человек. Где-то 2/3 –раненные, а 1/3 – убитые. 

 

– Сколько времени вы пробыли в зоне СВО? 

 

– Ровно 1 месяц. 28 августа во время эвакуации меня ранило в ногу. Как только приехали на передовую, по нам сразу ударили минометами, интенсивность и точность была высокая, корректировщики ждали нас, водителя ранило в живот. Снаряды ложились каждые 3-5 секунд. Мы затащили раненных в окопы, начали сами прятаться. Два ближних окопа были заняты, и когда я начал перебегать в третий, дальний окоп, пришлось прыгнуть в овраг, а при попытке выбраться из него, меня ранило в колено правой ноги. Я посмотрел – штанина разорвана, пошла кровь. Я оказал себе первую помощь, перетянул жгутом ногу, наложил две повязки, но выбраться из оврага уже не смог, на мне были бронники, боеприпасы, я сам вешу 100 кг. Меня ранило где-то в 12.30, и только в 6 вечера смогли эвакуировать. Меня положили на носилки и вчетвером под обстрелами унесли в грузовик и отправили в госпиталь в Луганск. Большое спасибо ребятам. 

 

– Где вы проходили лечение и реабилитацию? 

 

– Когда меня доставили в Луганск, я потерял много крови, но так как я перетягивал ногу каждые два часа, ее удалось спасти. В Луганске мне оказали первую помощь. На следующий день сформировали борт, и тяжелых больных отправили в Ростов. Когда вертолет взлетал, два или три раза его обстреляли. На земле не убили, добьют в воздухе, подумал я… 

 

В Ростове-на-Дону мне сделали операцию, а через три дня военно-транспортным бортом отправили в Москву. Я попал в военный госпиталь Вишневского. Там пролежал около 3 месяцев, рана была серьезная. Врачи сказали, что мне повезло, так как попался средний осколок и, если бы он был больше, ногу бы оторвало. Я хочу сказать большое спасибо врачам. 

 

Я приехал в Звенигово в конце ноября, еще около месяца проходил реабилитацию в нашей больнице. Время от времени нога дает о себе знать, на днях мне опять делали операцию, чистили ногу, так как она загноилась. 

 

– Чем СВО отличается от войны в Афганистане и Чечне? 

 

– Я разговаривал со многими кадровыми военными, все говорили одно: эта война совершенно не похожа на Афганистан и Чечню, уровень вооружения совсем другой, намного выше, отсюда большие потери. Использование высокоточного оружия, квадрокоптеров, и ты как на ладони, снаряды залетают чуть ли не в окопы. Поэтому уцелеть и выжить можно только по милости Божией. Мне повезло. В овраг, где я находился больше четырёх часов, мог залететь шальной снаряд, если бы осколок попал не в колено, а в голову или шею, я бы не разговаривал с вами, потому что самые тяжелые ранения – это в голову или в шею, кровопотер остановить нельзя. 

 

– Вы верующий человек? 

 

– Когда я находился в овраге под обстрелами, перед глазами пролетела вся жизнь. Конечно, я молился. Нет таких людей, которые бы не боялись, но другого выхода нет. Паниковать не надо. Боялись все, но трусов не было. После первых двух дней нам сказали, что мы можем написать рапорт и уехать, так как мы добровольцы. Из 100 человек рапорты написали всего 6 человек, не так много. 

 

Людей можно понять, они побывали между жизнью и смертью. Одного нашего обстреляли из танка во время рытья окопа, по нему выпустили три снаряда прямой наводкой, он упал и не встал, мы подумали: «Ну все». Когда к нему подползли, увидели, что он живой. Вытащили его, после этого он два дня не разговаривал. После этого он говорит: «Все, я отвоевался». Были и такие. Он доброволец, добровольно пришел, добровольно ушел. У человека, который заключил контракт, такого шанса нет. 

 

– Как победить в этой войне? 

 

– Не победить мы уже не можем, видя те зверства, которые националисты там чинят с местным населением и военнослужащими. Если этих радикалов не остановить там, они придут сюда, и будут делать то же самое с нашими детьми, только будет еще хуже. Назад дороги нет. Да, жертвы есть, но они кладутся на алтарь победы. Рано или поздно победа будет за нами, это не обсуждается. 

 

– У вас что-то изменилось после участия в СВО? 

 

– После СВО я стал по-другому смотреть на мир, стал более сентиментальным, видел много смертей, сам ходил по лезвию ножа, на простые вещи смотришь под другим углом. Например, когда запоют дети, наворачивается слеза, хотя до этого я никогда не плакал, произошла переоценка ценностей. 

 

– Что для вас война? 

 

– В первую очередь, любая война – это боль, обида, смерти. Зло с большой буквы. Когда ты видишь, как гибнут взрослые, старики, дети, которые недавно играли у дома. Самое главное – много не рождённых детей. Старики всегда говорили: лишь бы не было войны. Жить под мирным небом – большое счастье. Поэтому хотелось бы, чтобы все это быстрее закончилось с определенными результатами: чтобы никаких угроз оттуда не было, никакие ракеты оттуда больше не прилетали. 

 

Я поражаюсь местному населению! Смогли бы мы жить так, как они живут?! Они также воспитывают детей, водят их в садики, школы, ходят на работу, но при этом они находятся под постоянными обстрелами, что в Донецке, что в Лисичанске. Поставьте себя на их место. В любой момент может залететь ракета, пробить жилье, убить ребенка. Война идет десятый год. Низкий им поклон. 

 

– И когда эта война, на ваш взгляд, закончится? 

 

– Я задавал этот вопрос офицерам, которые там постоянно служат. Они сказали, что эта война закончится при трех условиях. Когда, в первую очередь, прекратится финансирование и перестанут идти наемники, во-вторых, когда закончатся боеприпасы и военная техника, а в-третьих, когда закончатся людские ресурсы. Деньгами их пока снабжают, техникой тоже, правда, людской ресурс на подсосе. Чтобы прогнозировать, нужно знать всю обстановку и много вещей, не только свои силы и средства, но и силы противника. Победа все равно будет за нами. Когда это произойдет, я не знаю. Но это все равно случится. 

 

– Вы не жалеете, что пошли на войну? 

 

– Нет, не жалею, я исполнил свой долг. Если бы я не пошел, меня бы мучила совесть, что я не помог, когда было тяжело. Сейчас у меня категория «Г» – ограниченно годен, я не смогу воевать: колено не сгибается, бегать или заскочить на машину не смогу. 

 

– А если было бы легкое ранение, вернулись бы на фронт? 

 

– Пока не могу сказать. Искушать судьбу не нужно, мои знакомые, кто во второй раз пошли на фронт, вернулись уже в гробах. Знакомых ребят из Башкирии во второй раз привезли в гробах. Если бы меня не ранили, я, может быть, еще подумал об этом, а сейчас даже не думаю, потому что однозначно не смогу выполнять боевые задачи. 

 

– Расскажите о ваших сослуживцах? 

 

– Были у нас там отчаянные ребята, из Башкирии, например. Был такой Фанис. На гражданке занимался воровством, имел проблемы с законом, а в СВО стал героем, ходил в разведку и даже угнал украинский БТР вместе с механиком-водителем. Сколько раз он на этом БТР потом выезжал, спасал разведчиков, командиров. Очень отважно проявил себя на фронте. Он отслужил три месяца, уехал на родину, чтобы повидаться с мамой и дочкой, вернулся в зону СВО – и все. Привезли в цинковом. И такие люди тоже есть. На гражданке жизнь не сложилась, а на поле боя – отважный герой. Это же не просто так – угнать БТР. Ему дали посмертно орден мужества. И таких много! Там воюют простые ребята из Сибири, Якутии, Тувы, они бесстрашные, не паникуют, отбиваются до последнего, не трусят перед превосходящими силами противника. Не каждый так сможет. Особенно много таких из сел, из глубинки. У них больше любви к большой и малой родине, мотивация одна – «Мы за Родину!». В больших городах воспитание другое. Я там встречал мало москвичей, видел только одного, он работал в коммерции, но превысило чувство долга, и он пошел. 

 

– То есть ваша задача была держать линию фронта? 

 

– Да. Тогда было действительно тяжёлое время, мобилизации еще не было, надо было держать линию обороны, а людей было недостаточно. Нас обстреливали минометами, и когда сильно накрывали, мы обращались к военным, чтобы они сделали пару залпов. У нас были минометы, но не было минометчиков и специалистов, которые занимались бы квадрокоптерами. Украинцы готовились к этой войне, а мы нет, поэтому первоначально у анс с ними были неравные условия. Сейчас все по-другому, мы научились воевать, и украинцы это подчеркивают, мы уже не те слепые котята, с которыми легко расправлялись, сейчас другой разговор. Периоды в войне тоже бывают разные. 

 

– Какие ваши дальнейшие планы? 

 

– Я работаю электромехаником на Звениговском заводе строительного гипса. После реабилитации вернулся на свое предприятие. Отработал шесть месяцев. Руки, ноги работают, правда, во время ходьбы прихрамываю, мне нельзя тяжелое переносить. 

Я получил удостоверение участника боевых действий, но не все так гладко как хотелось бы. Мне дали инвалидность второй группы по общему заболеванию, а не военную травму, хотя все документы есть. Так как я был добровольцем, мне не делали заключение ВВК (военно-врачебная комиссия, – Ред.), потому что она давалась только военнослужащим, заключившим контракт с Министерством обороны, а без этого заключения ВВК нам не могут дать военную травму, хотя все видят прекрасно, что я не с лестницы упал. Соответственно, я не получаю выплаты. И таких как я, много. Пока эту проблему мы решить не можем, хотя стараемся, пишем, разбираемся. Как говорит Президент, все должны быть одинаковы – что доброволец, что кадровый военнослужащий – всем должны быть одинаковые социальные выплаты. Но на сегодняшний день такой практики пока нет. 

Беседовала Елена Юферева